История одного вечера на кухне, в течение которого пятеро карьерно застрявших людей узнали, что они застряли структурно, а не лично.
Представьте: вечер пятницы, моя кухня в одном из спальных районов Алматы. На столе плитка, на плитке чайник. Рядом миска с курагой и грецкими орехами, которые я купил на углу. Стол круглый, маленький, но за ним помещается шесть человек, если потесниться.
Сейчас за ним сидят пятеро.
Слева от меня — Сауле. Аналитик в крупном B2G-интеграторе в Астане, пять лет в одной компании, последние два года фактически проектирует архитектурные решения. На рынке её читают как Systems Analyst. Сегодня вечером она пришла, потому что в очередной раз получила отказ от компании, в которой надеялась стать solution architect. Она в свитере цвета мокрого асфальта, у неё короткая стрижка, она сидит с прямой спиной и ждёт, что я скажу.
Напротив неё — Алексей. Двенадцать лет в IT, последние четыре — senior architect в крупном алматинском финтехе. Утром он закрыл ноутбук с третьим за месяц отказом от международной remote-позиции, потом был на работе, теперь у меня. На нём чёрная футболка с логотипом давно закрытого технологического конференса, небольшая щетина, и он держит чашку обеими руками, как будто согревается. Алексей мне нравится. Он молчит и слушает, и я уже знаю, что он скажет что-нибудь умное ближе к концу.
Между ними — Дина. Лид DevOps/SRE команды в крупном системном интеграторе государственной инфраструктуры. Семь лет на одной должности, держит в голове устройство нескольких государственных систем, не обновляла LinkedIn пять лет. Она пришла, потому что недавно её коллега ушёл из соседней команды и в течение двух дней получил десять предложений; ей стало тревожно. Дина в простой серой кофте, у неё забранные в хвост волосы, и она пока молчит. Я думаю, она будет молчать ещё минут двадцать.
С другой стороны — Ержан. Двадцать четыре, из Караганды, шесть месяцев назад закончил буткемп, до этого работал в техподдержке провайдера. На столе перед ним телефон, и он раз в десять минут проверяет почту — вдруг пришёл ответ. Ержан в свитшоте, наушники болтаются на шее; он самый молодой за столом, и я вижу, что ему чуть-чуть некомфортно среди людей с пятилетним опытом и должностями.
И, наконец, Аружан. Middle ML-инженер из крупного локального телекома, три года опыта. На LinkedIn у неё «ML/AI Engineer | NLP | Computer Vision», и локально она получает оферы регулярно. Сегодня она здесь, потому что неделю назад подала четыре отклика на международные ML-позиции и ни на один не получила ответа. Аружан в футболке с какой-то конференции, у неё рюкзак стоит у стула. Из всех пятерых она единственная пришла с конкретным вопросом: «почему я локально могу выбирать, а международно — меня не видят?»
Я наливаю чай и сажусь шестым.
— Хорошо, — говорю. — Я скажу каждому из вас то, что нашёл. Это займёт час, может быть полтора, и в конце мы поговорим вместе. По дороге я буду показывать вам цифры из моего исследования и объяснять, почему то, что с вами происходит — это не ваша личная неудача. Это структурный паттерн, и он сейчас работает на десятках тысяч людей в казахстанском IT. Включая нас с вами за этим столом. Кроме, может быть, меня — потому что я три года назад умудрился не вляпаться, и в конце расскажу, как.
Кто-то усмехается. Дина, кажется, даже подняла глаза от чашки.
— Сауле, — говорю. — Давай с тебя начнём.
Сауле
Сауле выпрямляется ещё больше — хотя дальше уже некуда.
— Расскажи мне в одном предложении, что тебя сюда привело.
— Получила четвёртый отказ за полгода, — говорит она. — Все на одну и ту же позицию: solution architect. Все одной формулировкой: «мы готовы рассмотреть вас на senior analyst». Я не понимаю, что не так.
— Хорошо. А скажи — кто реально принимал решение в этих компаниях?
Она думает.
— Рекрутер, наверное. Или его начальник.
— Скорее всего, ни тот, ни другой. Скорее всего, ATS-система или AI-агент компании-нанимателя получил твоё резюме, сравнил «целевую роль: solution architect» с «текущая роль: systems analyst», увидел несовпадение и сгенерировал шаблонный отказ. Никто из живых сотрудников этой компании тебя не открывал.
Сауле сидит молча несколько секунд.
— То есть отказы — даже не отказы. Это несовпадение поля «должность» с полем «целевая роль».
— Примерно так. Но это симптом. Реальная проблема глубже, и она не у тебя — она в самой структуре, через которую тебя пытаются увидеть. Давай разберём.
Я ставлю чашку.
— Когда ты подаёшь резюме, его читают разные люди — точнее, разные группы. У каждой свой вопрос к тебе. Рекрутер из крупной компании спрашивает одно: «подходишь ли ты под вакансию по формальным признакам». Это короткий, прямолинейный вопрос. Он не спрашивает «хороший ли ты архитектор», потому что у него нет инструментов это проверить за двадцать секунд. Поэтому он смотрит на «должность» и «годы». У тебя написано «Systems Analyst, 5 years». Для этого вопроса этот ответ значит «не архитектор».
— Но я делаю архитектурную работу…
— Делаешь. И это знает кто? Кто реально знает, что ты — архитектор по факту, а не аналитик по названию?
Она думает.
— Мой менеджер. Тимлид. Штатный архитектор. Два-три бывших коллеги.
— Вот. Шесть человек, плюс-минус. Все они — твоя реальная аудитория признания. И они тебя видят правильно. Они знают тебя как архитектора. Если бы любой из них завтра стал директором компании и искал solution architect, он бы взял тебя без размышлений. Но у тебя сейчас другая задача: чтобы тебя так увидели извне. И вот тут начинаются проблемы, потому что снаружи на тебя смотрит совершенно другая публика.
Я отхожу от стола, открываю ящик кухонного шкафа, достаю несколько распечатанных листков А4 и кладу на стол.
— Извините, я обычно работаю с цифрами, и без них мне тяжело. Вот, посмотрите.
На листке таблица. Первый столбец — «ролевое семейство». Второй — «сколько таких ролей я встретил в 120 проанализированных вакансиях». Третий — «сколько в полном корпусе из 300 публичных следов». Алексей подаётся вперёд первым.
— Я в последние недели собирал такой корпус. Триста публичных следов технической работы в Казахстане. Сто двадцать из них — вакансии. Остальные сто восемьдесят — другие типы следов: профили специалистов, страницы организационных компетенций, репозитории на GitHub, выступления, обсуждения в сообществах. Это не репрезентативная выборка — я заранее задал квоты, чтобы все шесть основных каналов были представлены примерно одинаково.
Я делаю короткую паузу.
— И раз уж мы заговорили о цифрах — короткое предупреждение. Это не карта рынка труда Казахстана. Это карта публичной видимости: триста следов, собранных так, чтобы можно было сравнить разные каналы между собой — вакансии, профили, capability-страницы, GitHub, выступления, обсуждения. Поэтому я дальше не буду говорить «сколько таких специалистов в Казахстане на самом деле». Я буду говорить, где и как разные роли становятся видимыми. Это важная разница, и она держит весь разговор.
Сауле смотрит в таблицу. Я тыкаю пальцем во вторую строчку:
— Видишь? «Архитектура» — шесть упоминаний в 120 вакансиях. Сорок восемь упоминаний в полном корпусе. Это значит: архитектурная работа в моём корпусе значительно лучше видна вне канала вакансий, чем в нём самом. Архитекторов, как правило, не нанимают через открытые вакансии: их находят, переманивают, продвигают изнутри. Их видят через capability-страницы интеграторов, через выступления на конференциях, через сообщество. Не через hh.kz.
Алексей подаётся вперёд ещё ближе. Видно, что строчка про архитекторов задела.
— А вот «Systems Analyst» как лейбл, — продолжаю, — в моём корпусе один из самых частых. И тут отдельная история: «Systems Analyst», «Business Analyst», «Integration Analyst», «Requirements Analyst» — это целое локальное семейство меток. У некоторых из них работа реально аналитическая, у других — архитектурная, у третьих — продуктовая. Я это отдельно проверял на втором корпусе. Эти лейблы рынок читает обобщённо: для первичного фильтра все они идут в одну корзину «не архитектор, не разработчик, не продакт». И в этом твоя ловушка, Сауле: ты сидишь в роли, лейбл которой рынок отлично читает, но читает не туда, куда ты хочешь. Чтобы перейти в архитекторы, тебе нужно появиться в тех каналах, через которые рынок видит архитекторов. А таких каналов у самого рынка почти нет.
— То есть — это структура канала. Не моих навыков, не моих лет, не моих компаний. Канала.
— Точно так.
— И что мне с этим делать?
— Сейчас. Сначала позволь мне закончить — я хочу показать тебе всю картину, прежде чем дать что-то конкретное.
Я беру второй листок. На нём шесть колонок.
— Когда ты подаёшь резюме или просто существуешь в публичном поле, тебя могут читать шесть разных групп. У каждой свой вопрос и свой способ читать.
Первая — рынок. Это рекрутеры, HR, нанимающие менеджеры. В крупных компаниях сейчас первый фильтр — обычно ATS-система или AI-агент. Они читают «должность, стек, годы». Они не читают «работу».
Вторая — публичная сцена. Это медиа, конференции, рейтинги. Они читают «кто умеет говорить и кого видят». Самая узнаваемая, но самая поверхностная аудитория.
Третья — заказчик. Корпоративные клиенты, госведомства, B2G-комиссии. Они читают «организацию» — компанию-исполнителя, не человека. Сауле, ты в этом канале представлена сильно, но через свою компанию.
Четвёртая — сообщество. Профессиональные коллеги, менторы, peers в чатах и на митапах. Они читают «полезность» — как ты помогаешь и участвуешь в обмене.
Пятая — код. Технические лиды, peer-разработчики, международные команды. Они читают артефакты: репозитории, документацию, реальный код. CV сюда не доезжает.
Шестая — инфраструктура. Пользователи API, открытых данных, платформ. Самая редкая аудитория, но критическая для некоторых ролей. Они читают «можно ли с тобой стыковаться».
Я кладу карандаш на листок.
— Сауле, давай по тебе пройдём. Через какие из шести аудиторий тебя сейчас реально видят?
Она смотрит на колонки.
— Рынок видит, но плохо: считывает должность не туда. Сцена — никак. Заказчик — через мою компанию, не лично. Сообщество — слабо. Код — никак. Инфраструктура — никак. Из шести — одна с половиной.
— Так и есть. А когда ты подаёшь резюме на solution architect, тебя в первую очередь читают рынок (плохо) и потенциально сообщество (если ты в нём есть). Заказчик во внешнем найме архитектора почти не участвует — это решение принимается на уровне рекрутинга и hiring manager, не закупки. Поэтому решение про тебя принимается через канал, который тебя плохо видит, и игнорирует канал, через который тебя видят хорошо.
— То есть исправимо. Это просто потому, что у меня нет публичных следов архитектурной работы.
— Точно так.
— И что мне делать?
— Три вещи на ближайший квартал.
Я загибаю палец.
— Первая — позиционирование. Открой LinkedIn. Сейчас у тебя там «Systems Analyst at [компания]». Замени на «Solution Analyst | Architecture for Banking & Government Integration». Это не обман — это перевод. Ты уже делаешь архитектурную работу; задача — назвать её так, чтобы внешний оценщик это видел. Два часа работы.
— Вторая — кейсы. Три проекта, в которых ты была фактически архитектором, опиши как архитектурные кейсы. Не «вёл требования», а «проектировал интеграционную схему между четырьмя системами, принимал решения по trade-offs, отвечал за consistency данных». Опубликуй на Habr или хотя бы как pinned posts в LinkedIn. Пара недель.
— Третья — выступление. BankIT, DevOps Day, Analytics Day. Послать заявку — это одно письмо. Если из десяти ответят одно — у тебя будет одно выступление в полгода.
Я разжимаю руку.
— Сауле, я не обещаю, что ты получишь работу. Но это существенно снизит вероятность того, что тебя автоматически отсеют ещё до того, как живой человек откроет твой профиль. А это и есть половина проблемы.
Она кивает. Не довольно — задумчиво. Берёт курагу.
Алексей
Я разворачиваюсь к Алексею. Он уже подаётся вперёд.
— Алексей. Расскажи свою историю в одном предложении.
Он ставит чашку.
— Двенадцать лет в IT, держу архитектуру одной из крупнейших платёжных систем в стране, за три месяца попыток выйти на международный remote не получил ни одного технического собеседования.
— Что ты делал?
— Подал примерно в двадцать компаний. Resume, cover letter. Везде. Один раз дошло до короткого звонка с recruiter, потом она пропала.
— И как ты думаешь — почему?
— Иногда мне кажется, что мои навыки не дотягивают до международного уровня.
— Не дотягивают?
— Я знаю западных архитекторов. Я их код видел. Я не хуже.
— Не хуже. Но та аудитория, которая решает, дойдёшь ты до собеседования или нет, тебя не видит. По аудиториям.
Я указываю на свой листок с шестью колонками.
— Рынок. Локально — да, тебя видят хорошо. Международно — нет. Берлинский рекрутер, открывая твой профиль, видит хороший CV из страны, о которой ничего не знает. Он не может отличить тебя от ещё десяти кандидатов с похожими резюме из похожих стран. У него нет якорей.
— А что было бы якорем?
— Сейчас. Сцена. Локально — есть, ты выступал на FinTech Day, на Astana Hub-мероприятии. Международно — нет. Берлинский рекрутер не следит за Astana Hub. И для него «выступал на казахстанской конференции» — нейтральная информация. Не плохая. Просто невидимая.
— То есть моя локальная сцена… не работает.
— Для этой цели — нет. Заказчик: твоя компания тебя знает, локальный финтех-рынок знает, международно — никто. Сообщество — местное, тоже не работает. И теперь главный канал, через который тебя должны были бы увидеть. Код. Когда международный технический лид открывает твой профиль перед собеседованием, что он делает первым?
— Открывает GitHub.
— Конечно. И что он видит?
— Несколько старых учебных репозиториев. Ничего серьёзного.
— И через тридцать секунд он закрывает вкладку. Не потому, что у тебя нет навыков. А потому, что у него нет способа их проверить, кроме как через код. CV ему недостаточно. LinkedIn недостаточно. Слова о том, что ты архитектор большой системы, — недостаточно. Ему нужно увидеть твою работу. Твоя работа закрыта.
Алексей молчит.
— Алексей. Большая часть твоей карьеры существует в каналах, которые международный найм не читает. Capability-страница твоей компании. Локальные конференции. Внутренние документы. Это сильная карьера. Но из неё ничего не вытаскивается во вне.
— И что — мне начинать GitHub с нуля?
— Не совсем. У тебя три манёвра. Первый — возьми один-два архитектурных проекта, в которых ты был ведущим. Напиши про каждый разбор — в формате технической статьи на английском. Не маркетинг, не описание продукта. Разбор задачи: почему интеграция была сложной, какие были варианты, что выбрал, что не сработало, как переделывал. NDA-чувствительные детали убираешь; принципы — нет. Публикуешь на dev.to или Medium.
— Второй — английская версия LinkedIn. Сейчас у тебя русская? Сделай английскую активной, начни постить раз в две недели на технические темы. Не нужно много. Нужна проявленность.
— Я не люблю писать.
— Я знаю. Никто не любит. Это не про любить. Это про то, что без английского публичного следа первичный фильтр международной компании видит тебя как «хороший кандидат из неизвестной страны без подтверждений», а с английским следом — как «хороший кандидат из неизвестной страны, но вот, посмотри, что он делает». Это разные категории.
— Третий — найди один open-source проект, в который можешь вкладывать понемногу. Не нужно быть мейнтейнером. Достаточно пятидесяти коммитов за полгода. На GitHub этот след будет видно — последний коммит на этой неделе, история pull requests, обсуждения в issues. Это сигнал жизни. Для технического лида это значит «человек реально программирует, не только в Wiki пишет».
— Это сколько месяцев работы?
— Шесть-двенадцать.
— А быстрее?
— Нет. Накопление видимости работает кумулятивно. Первая статья ничего не даст. Пятая — может что-то. Десятая начнёт работать. Это не про gaming the system, это про создание реального следа, которого у тебя в этих каналах раньше не было. И ещё одно.
Я подаюсь вперёд.
— Архитекторов в моём корпусе много — сорок восемь упоминаний. Но международно видимых казахстанских архитекторов — единицы. Их так мало, что каждый устойчивый английский публичный след становится заметным. Это редкая позиция. Recruiter, открывающий профиль казахстанского архитектора с пятью техническими статьями на dev.to и активным GitHub, видит исключение. Исключения люди запоминают.
Алексей не отвечает сразу. Кажется, считает что-то про себя.
Дина
Я оборачиваюсь к Дине. Она пока сказала ровно ноль слов.
— Дина.
Она поднимает глаза.
— Я не знаю, что говорить.
— Это нормально. У тебя самый трудный случай за этим столом. Расскажи мне про себя — но не профессионально, а что произошло у твоей коллеги в соседней команде.
Дина смотрит на стол.
— Он ушёл три недели назад. Сходный опыт — семь лет в одной компании, инфраструктура, DevOps-практики. Только специализация другая: он — observability и cost optimization, я — production stability и SRE для high-availability систем. За два дня после поста в LinkedIn у него было десять предложений. У меня бы их сейчас не было.
— Откуда ты знаешь?
— LinkedIn не обновлён пять лет. На странице должность того времени и одна строка. Я не пишу нигде.
— Почему?
Она думает. Это первый раз, когда она думает дольше пяти секунд.
— Я работаю, и мне это нравится. Времени на остальное нет. И я не понимаю, что писать. Моя работа — это: «упало X, потому что Y, починили через Z». Это всё под NDA — конкретные системы, конкретные ведомства, конкретные incidents. Я не могу писать про X, Y и Z.
— Понимаю. Послушай, я хочу сказать тебе одну важную вещь — и я хочу, чтобы ты её услышала прямо.
Я делаю паузу.
— Дина, твоя работа — одна из самых критичных, которые делаются в этой стране. Когда какая-то государственная система не падает, ты в этом участвуешь. Когда в новостях не появляется заметка «Сервис лёг», это твоя заслуга. Но снаружи никто этого не знает. Не в смысле «несправедливо» — это техническая реальность. Инфраструктурная работа в принципе невидима. Её замечают только когда она ломается. Когда она работает, её нет в восприятии.
Дина молчит. Кивает.
— И теперь твоя карта аудиторий. Рынок: ноль. Сцена: ноль. Заказчик: сильно, но через компанию, не лично — на capability-странице написаны проекты, в которых твоя команда критическая, но имени Дины там нет. Сообщество: ноль. Код: ноль — публичный код в твоей работе невозможен. Инфраструктура — парадокс. Ты сама являешься инфраструктурой для тысяч пользователей государственных систем, но эта аудитория видит результат твоей работы, не тебя.
— Из шести аудиторий я представлена в нуле с половиной.
— Точно. И вот что это значит. Сейчас, пока у тебя есть твоя работа, всё в порядке. Ты в безопасности. Но если завтра твоя компания закроется, или ты решишь уйти — у тебя пустая LinkedIn-страница, ноль публичных сигналов, ноль сети за пределами текущей компании. Тебе придётся всё начинать с нуля.
— И что мне делать? Я не могу публиковать что-то про мои реальные системы.
— Не можешь — и это правильно. Но ты можешь публиковать про технические паттерны без привязки к конкретной системе. Слушай.
Я тяну руку к листку.
— «Как мы организовали observability в системе с 50 тысяч req/sec» — при аккуратном NDA-фильтре это можно публиковать. Никто не вычислит, что за система, технические peers увидят паттерн и оценят. «Как устроена платёжная система ведомства X» — нет. Это две разные публикации, и первую нужно собрать с юристом твоего работодателя, чтобы быть уверенной. Но это возможно, в этом мой пункт.
Дина медленно кивает.
— Тебе нужно сделать три вещи. Первая — сертификации. У тебя одна AWS пятилетней давности?
— Да.
— Обнови. Возьми Solutions Architect Professional или DevOps Pro. Сделай Kubernetes — CKA или CKAD. Это переносимая валюта. Любой DevOps-рекрутер в мире понимает, что значит CKA. Три месяца на сертификацию — и у тебя в LinkedIn появляется конкретный, читаемый сигнал.
— Вторая — раз в три-четыре месяца один длинный technical write-up. Про конкретный технический паттерн из твоей практики, обезличенный, проверенный юристом. Через два года у тебя будет восемь статей. Это позиционирует тебя в международном DevOps-сообществе.
— Третья — обнови LinkedIn. Не маркетингово. Технически: что освоено, что внедрено, какие задачи решены. Один раз в три месяца — апдейт. Это даёт сигнал активности даже без публичного следа.
Дина смотрит на меня и впервые улыбается. Грустно.
— Я не успею.
— Дина, я не сказал, что это нужно делать срочно. Я сказал, что если завтра ты уйдёшь с работы — ты будешь стоять с пустой LinkedIn. Это риск. Не сегодняшний. На горизонте пяти лет. Ты сейчас здесь, потому что ты этот риск увидела. Это уже половина решения.
Она наливает себе ещё чая. Молча.
Ержан
Я смотрю на Ержана. Он по-прежнему держит телефон, но за последний час не открыл его ни разу. Это уже прогресс.
— Ержан. Тебе двадцать четыре. Шесть месяцев назад закончил буткемп. Сколько отказов?
— Сорок семь.
— Сколько ответов от живых людей?
— Семь. Из них до собеседования — два. Из двух — оффера ноль. Один отказ после тестового, один просто пропал.
— Какие отказы — большинство?
— Шаблонные. «Уважаемый Ержан, спасибо за ваш отклик, мы продолжаем процесс с другими кандидатами». Подписи нет. Написал не человек.
— Точно. Слушай, я хочу тебе рассказать одну сцену, которую мне рассказали несколько раз люди из твоего поколения. Это про встречу выпускников.
Я отодвигаю чашку.
— Месяц назад твой условный однокурсник был на встрече выпускников буткемпа. Из его потока — пятнадцать человек. Пришли восемь. Из восьми работу нашли четверо.
— Я знаю эту сцену, — говорит Ержан. — Я на такой был.
— Кто из них как нашёл?
— Один — фрилансом дизайн до буткемпа делал. Просто принёс портфель работы. Frontend в продуктовой. Вторая — писала на Habr с третьего месяца курса, разбирала свой финальный проект. Её нашли через Habr и взяли в стартап. Третий — активничал в Telegram-канале для разработчиков, помогал другим с вопросами, через полгода один из тех, кому он помог, позвал к себе. Четвёртая — подала двести откликов и пробила.
— И что ты тогда подумал?
— Что у всех был не сертификат. У всех было что-то ещё. У меня — сертификат и финальный проект на GitHub. Этого, кажется, не хватает.
— Ержан, послушай. Это не личная проблема. Это произошло системно, и я тебе сейчас покажу как.
Я беру третий листок.
— Я в своём корпусе отдельно анализировал 120 junior- и entry-level вакансий. По шкале реальной сложности входа от 0 до 5. Что получилось. 8% — настоящий entry: можно претендовать с нулевым опытом, нужен базовый стек или курс. 19% — формально junior, но требует 1–3 года коммерческого опыта. 34% — middle-уровень с лейблом junior. И 38% — фактически senior/production-уровень с тем же лейблом junior.
— Сорок семь откликов на восемь процентов рынка…
— Не совсем. На каждую из этих 8% «настоящих» entry-level вакансий приходят сотни откликов от людей с твоим набором — сертификат, финальный проект, никакого коммерческого опыта. Первичный фильтр не может отличить тебя от ста таких же. А на остальные 92% твоё CV не проходит даже первичный фильтр, потому что там middle- или senior-уровень требований под лейблом junior.
— Средний балл по моему корпусу — 3.95 из 5. Что это значит на человеческом языке: в среднем junior-вакансия в моих 120 строках требует уровня middle, а почти 40% — фактически senior. Это утверждение про мой корпус, не про весь рынок Казахстана — но он специально собран так, чтобы покрыть разные сегменты найма, и я отдельно валидировал этот разрыв на втором корпусе из 80 публичных следов вакансий и стажировок. Картина повторилась: настоящие точки входа с низким барьером существуют и видимы, но значительная часть следов запрашивает набор свидетельств, а не один сертификат.
Ержан молчит.
— Десять лет назад было по-другому. Тогда сертификат сам по себе был сигналом. Можно было нанимать на сертификат и доучивать на месте. Сейчас другая ситуация. Только за последние пять лет Tech Orda, AI-Sana и десятки частных буткемпов выпустили десятки тысяч сертифицированных «джунов». Сертификат перестал быть сигналом. Он стал шумом.
Аружан задаёт вопрос:
— А что стало сигналом?
— Хороший вопрос. То, что в HR-практике называют набором свидетельств. Это не один признак, а сочетание: коммерческий опыт, публичный технический след, сообщественный капитал, английский, готовность к тестовым. Каждый из этих элементов снимает у работодателя какой-то риск найма. Сертификат риск не снимает — у всех есть.
— И что мне делать? Идти писать на Habr?
— Не сразу. У тебя четыре конкретных хода, в порядке отдачи.
Я загибаю палец.
— Первый — коммерческий опыт в любой форме. Один из твоих однокурсников нашёл работу, потому что был фрилансером-дизайнером. Просто работал и понимал клиента. Тебе нужно что-то проектное: даже на полставки, даже на короткий paid trial, даже на одну стажировку с символической оплатой. Свяжись с одним из своих однокурсников, который уже работает, и попроси о такой возможности. Шестеро откажут, один согласится.
Второй палец.
— Сделай один маленький собственный проект, не из буткемпа. Полностью свой. Не клон банковского приложения — это у всех. Что-то, что ты хотел бы использовать. Расписание автобусов Караганды с уведомлениями. Калькулятор стоимости такси. Что угодно работающее. Это показывает, что ты способен довести проект до production-состояния — финальный проект из буткемпа этого не показывает, он сделан по гайду.
Третий палец.
— Чат с системными вопросами. Не для junior — для middle. Иди в чат, где сидят люди на 3-5 лет старше тебя. Молча читай месяц. Потом начни отвечать на вопросы, ответы на которые знаешь. Раз в неделю. Через полгода у тебя будет узнаваемость в этом чате. Через год — рекомендации.
Четвёртый палец.
— Английский. Не perfect, нужен функциональный — читать и писать в Slack. Без английского ты сразу отсекаешься от международных компаний, удалённых ролей и половины локальных продуктовых.
Я разжимаю кулак.
— Ержан, это шесть-двенадцать месяцев. Но через год у тебя будет: коммерческий опыт, один свой проект, узнаваемость в одном чате, рабочий английский. Это набор свидетельств, который снимает у работодателя его основные неопределённости.
Ержан кивает. Кладёт телефон в карман.
Аружан
Аружан смотрит на меня прямо. Из всех пятерых она пришла с конкретным вопросом, и я знаю, что она ждёт ответа на него.
— Аружан.
— Да.
— У тебя ML/AI Engineer в LinkedIn. Локально получаешь оферы регулярно. Международно подала четыре отклика — ни одного ответа. Почему?
— Это мой вопрос.
— У меня есть ответ. Локальный и международный ML-рынок — это разные аудитории с разными порогами доверия.
Я подаюсь вперёд.
— Локальный рынок в Казахстане сейчас находится в стадии «ML-инфляция». AI и ML — горячие слова. Компаниям нужны люди с этими лейблами. На capability-странице нужно написать «у нас есть ML-команда». Поэтому если у тебя в LinkedIn «ML/AI Engineer | NLP | Computer Vision», тебе будут писать и платить.
— Понятно.
— Международный рынок другой. Там ML — не маркетинговый лейбл, а техническая специализация, и оценщик хочет видеть подтверждения. Лейбл «ML/AI Engineer» там — не сигнал, а заявка. Заявка требует доказательств: воспроизводимый код, опыт в Kaggle, препринты, технические разборы реальных production-задач, специфическое владение фреймворком.
— У меня этого нет.
— У тебя есть один LinkedIn-пост и одна статья на Habr. Это не то, что читает международный recruiter. Он открывает твой профиль, ищет GitHub, видит два abandoned-репозитория, закрывает вкладку. Не зол. Просто не может тебя верифицировать.
Аружан кивает медленно.
— А почему локально это не нужно?
— Потому что локальный рынок ещё не институционализировал международные стандарты верификации. Локальный рекрутер не работает с «paperswithcode» или «Weights & Biases» как с критерием. Он смотрит на должность, компанию, стаж — и доверяет лейблу. Через 3-5 лет это будет меняться. Сейчас у тебя есть окно.
— Окно для чего?
— Чтобы накопить международно-читаемый портфель, пока локальный рынок ещё платит. Простая формула.
Я беру четвёртый листок.
— Четыре стандартных «доказательственных артефакта» международной ML-карьеры. Первый — публичный воспроизводимый репозиторий. Не масштабный, но с README, документацией, обучающим скриптом, evaluation metrics. Любая твоя работа над одной моделью, оформленная как другие смогут запустить.
— Второй — Kaggle. Не top-1%. Достаточно участия в одном-двух соревнованиях с публичным writeup решений.
— Третий — технический разбор реальной production-задачи. Возьми классификацию обращений в саппорт, опубликуй технически — без NDA-деталей. Medium или dev.to. Главное — разбор подхода, не результата.
— Четвёртое — конкретное владение инструментарием. PyTorch, JAX, MLflow, Weights & Biases. Это не про слова в LinkedIn — это про код в репозитории, в котором видно, что ты с ними работаешь.
Аружан считает что-то про себя.
— Сколько работы?
— Один свой репозиторий, один Kaggle, одна статья — три-четыре месяца. У тебя уже есть production-опыт. Ты просто оформляешь его иначе.
— И тогда международные ответят?
— Я не обещаю ответов. Я уверен в одном: профиль начнёт читаться. Сейчас он для международного recruiter — пустая заявка. После этих трёх артефактов — подтверждённая заявка. Это не работа. Это право на собеседование.
— И одна вещь, — добавляю.
— Если ты вкладываешься в международный профиль, но продолжаешь работать локально, в какой-то момент тебе нужно будет переключиться полностью на международный найм. Профиль уже международного уровня, а должность всё ещё в локальном телекоме — если затянешь, локальные потенциальные работодатели начнут читать это как «уже не наш человек». Не критично, но держи в голове.
— Спасибо, — говорит Аружан. — Это первая чёткая логика, которую я услышала за месяц.
Я
Все пятеро смотрят на меня.
— Ладно. Я обещал в начале рассказать про себя. Сейчас этот момент.
Я встаю, иду к плите, ставлю новый чайник.
— Я не из IT. Я гуманитарий — социолог, если хотите. Когда-то работал в одном из исследовательских центров. Семь лет на одной позиции, узкая тематика, признание в очень узком кругу. И в какой-то момент — года три назад — я понял, что у меня та же проблема, что у Дины.
Я возвращаюсь к столу, ставлю чайник, сажусь.
— Меня знали человек двадцать. Все — внутри отрасли. Если бы завтра мой центр закрылся, я остался бы с пустой страницей. Семь лет работы, ноль публичного следа. Я не существовал для рынка, для смежных полей, для медиа, для практических компаний, которые могли бы платить за консультации.
Дина смотрит на меня внимательно.
— Я начал писать публично — на разных площадках, на смежные темы. Начал ходить на индустриальные конференции, не только академические. Начал делать консультационные проекты для бизнеса параллельно с основной работой. И начал учить.
— Это много работы, — говорит Аружан.
— Три года. Сейчас я могу работать в исследовании, могу в консалтинге, могу в преподавании, могу комбинировать. Я не привязан к одной организации. Это и есть тот карьерный капитал, о котором я говорю. Не моральное достижение и не предмет гордости — рассчитанная диверсификация портфеля видимости.
Я наливаю всем по новой.
— Я этим хвалюсь, потому что это была настоящая работа. Дисциплинарная. Каждую неделю писать, каждый месяц публиковать, раз в квартал выступать, каждый раз преодолевать неловкость публичности. Это до сих пор неприятно. Но это работает.
Алексей задаёт первый свой вопрос за час.
— А если человеку не нравится публичность? Что если он органически замкнутый, и для него writing public posts — это пытка?
— Хороший вопрос.
Я подаюсь вперёд.
— Шесть аудиторий — это не шесть обязанностей. Это шесть возможностей. Большинство людей не нуждается во всех шести. Большинству нужны одна-две.
— Алексей — для тебя критичны код плюс английская сообщественная видимость. Тебе не нужно становиться сильно публичным.
— Сауле — рынок плюс сообщество. Не нужны ни код, ни инфраструктура, ни большая сцена.
— Дина — инфраструктура через сертификации плюс точечные write-ups. Никакой публичной сцены.
— Ержан — рынок плюс сообщество. Всё.
— Аружан — код плюс международная техническая сцена. Не локальная.
— Каждый из вас должен закрыть одну-две аудитории. Не шесть. И каждая выбирается под конкретную карьерную цель, не «на всякий случай».
Я делаю паузу.
— Главное недопонимание про «публичный след» — что нужно «стать инфлюенсером». Не нужно. Никому из вас. Нужно прицельное накопление в одной-двух аудиториях, которые читают именно вашу следующую карьерную цель.
Почему это работает именно так
— А теперь, — говорю, — я хочу объяснить, почему вся эта структура устроена именно так. Без этого вы будете думать, что это случайность.
Я разворачиваю последний листок.
— Пять причин, по которым шесть аудиторий устойчивы.
Первая. Природа технической работы разная. Backend, фронтенд, mobile, QA — это работа, которая превращается в товар. Её легко описать в вакансии, измерить в метриках. Архитектура, инфраструктура, ML на production, кибербезопасность, product-tech — это работа, которая превращается в услугу или внутренний результат. Её сложнее описать стандартно. Backend пишет код — код можно показать. Архитектор проводит 30-минутное обсуждение, которое экономит команде полгода — этого обсуждения никто, кроме участников, не видит.
Вторая. Каждая платформа спроектирована ловить определённый тип сигнала. LinkedIn — карьерный нарратив. hh.kz — стандартизированные требования. GitHub — код. Capability-страницы — компанию. Habr — технический рассказ. Конференции — выступление. Если ваша работа не укладывается в формат платформы, она там просто не появится.
Третья. Сами специалисты выбирают разные стратегии видимости — рационально. Фаундер инвестирует в публичность, потому что от неё зависит доступ к капиталу. Senior-инженер часто не инвестирует, потому что для его карьеры она не нужна. Аналитик в B2G не инвестирует, потому что NDA. Это не «несправедливое распределение», а сумма рациональных индивидуальных выборов. И именно поэтому переход между путями требует переучивания: вы сменили цель, но не сменили стратегию накопления видимости.
Четвёртая. Аудитории просто разные. Рекрутер спрашивает «подходит ли». Инвестор — «вырастет ли». Технический peer — «работает ли». Заказчик — «можно ли доверить». Их вопросы не сводятся друг к другу. Поэтому даже если бы все они смотрели на один и тот же след, прочитали бы его по-разному. В цифровом производстве нет общего рейтинга. Есть много локальных.
Пятая. И самая свежая. До 2023–2024 года первичная оценка на рынке делалась людьми. Сейчас в крупных компаниях первый слой — обычно AI или ATS-фильтр. 300 откликов на вакансию: первичный фильтр часто отсеивает 250 за тридцать секунд, рекрутер смотрит 50 за полчаса. Раньше у нестандартного кандидата был шанс зацепить живого человека формулировкой. Сейчас этого шанса меньше — алгоритм читает по узким правилам, и формулировки за пределами этих правил отсеиваются до того, как кто-то живой что-то увидит.
Я кладу карандаш на лист.
— Это работает не только на рынке. Code-аудитория всё больше использует AI: автоматизированные code-reviewers, оценка качества репозитория алгоритмически. Сообщества потихоньку наполняются AI-сгенерированными ответами. Только публичная сцена и заказчик пока преимущественно человеческие.
— Последствие: узкие, стандартизированные сигналы становятся ещё ценнее. Нестандартные траектории — ещё уязвимее. Архитектор без keyword-набора в CV теряет в видимости больше, чем терял пять лет назад. Аналитик с «Systems Analyst» отсеивается алгоритмом надёжнее, чем раньше отсеивался человеком. AI не создал проблему мультимодальности — она была и до него. Но он её закрепил и сделал жёстче.
Все молчат. Я даю им секунду.
— Это значит, что разрыв между «работой» и «признанием» в ближайшие годы будет расти. Те, кто понимает структуру и накапливает свидетельства целенаправленно, опережают тех, кто работает на качество и ждёт, что качество «само заговорит». Это не вопрос справедливости. Это вопрос того, как устроена среда.
— И обратное: тот, кто структуру понимает, может с ней работать. Это и есть то, что я хочу, чтобы каждый из вас сегодня унёс.
То, что вы унесёте
— Пять сдвигов в мышлении. Не рецепт — сдвиги, которые делают карьерные решения более информированными.
Первый. Спросите себя: кто будет читать мой профиль, если я подам заявку на следующую работу, и через какой канал. Если рекрутер откроет LinkedIn — критичны рыночные сигналы. Если технический лид откроет GitHub — критичен код. Если capability-комиссия — критично включение в референсы вашей компании. Это упражнение часто меняет настройки: вы поймёте, что вкладываете энергию не в тот канал.
Второй. Откажитесь от «универсальной видимости». «Надо построить личный бренд», «надо быть везде» — это популярная ловушка. Везде быть нельзя, и большинству не нужно. Прицельное накопление в одной-двух аудиториях даёт больше, чем тонкий слой во всех шести. Это и есть карьерный капитал — не сумма всех ваших публичностей, а прицельная видимость для тех аудиторий, которые читают вашу следующую развилку.
Третий. Накопление работает кумулятивно. Первый пост на Habr ничего не даст. Пятый — тоже. К пятнадцатому начнёт работать. До этого может казаться, что усилия идут в пустоту. Это нормально и предсказуемо. Шесть-двенадцать месяцев — нормальный горизонт для карьерного перехода через накопление.
Четвёртый. Опасайтесь моно-модальных профилей. Если вся ваша видимость в одной аудитории, и эта аудитория зависит от одного контекста — компании, платформы, сцены — вы хрупки. Простой диагностический вопрос: если завтра исчезнет место, где я работаю, что у меня останется? Если ответ — «ничего публичного», это моно-модальный риск. Дина это сейчас знает лучше всех.
Пятый. Под-видимые ниши — это арбитраж. DevOps-инженер с двумя-тремя technical write-ups в год выделяется на фоне сотен молчащих DevOps. Архитектор с одним отраслевым выступлением — на фоне сотен молчащих архитекторов. ML-инженер с одним публичным репозиторием — на фоне сотен с лейблом «ML/AI» без подтверждений. Это работает, потому что оценщик привык не находить конкретных свидетельств. Когда он их находит — это редкость. Редкость конвертируется во внимание.
Я делаю последнюю паузу.
— Это всё, что я могу вам сегодня дать. Не работу. Не повышение. Не обещание, что усилия окупятся. Только более точную модель того, через что проходят карьерные решения, и более конкретный язык для собственной ситуации. Этого достаточно. Потому что разница между «я недостаточно хороша для solution architect» и «я уже делаю solution architect-работу, но мой публичный профиль читается как Systems Analyst, и это можно поправить» — это разница между тупиком и задачей. Тупик не решается. Задача решается.
Финал
Прошло почти два часа. На столе остыл чай. Курага наполовину съедена.
Сауле встаёт первая.
— Спасибо. Мне есть с чем работать.
— Сауле. Через шесть месяцев напиши, как идёт.
— Хорошо.
Алексей уходит сразу за ней. На полпути к двери оборачивается.
— Что-то я хочу выпить чего-то крепче чая. Завтра суббота — начну с английского LinkedIn.
— Хороший план.
Аружан уходит четвёртой. У неё в рюкзаке уже что-то стучит — наверное, ноутбук.
— Иду домой делать Kaggle account.
— Делай.
Ержан подходит ко мне последним. Он младше всех, ему сложнее уходить, не зная, что сказать.
— Спасибо, — говорит он. — Я думал, со мной что-то не так.
— Ержан. С тобой ничего не так. У тебя нет коммерческого опыта, нет публичного следа, нет узнаваемости в сообществе. Это шесть месяцев работы. Не больше. Иди делай.
Он уходит.
Дина остаётся последней. Сидит, смотрит на пустую чашку. Молчит ещё с минуту. Потом:
— Я не знаю, успею ли.
— Дина, никто не знает. Слушай, я не говорил тебе одну вещь. Ты в самой защищённой позиции из всех пятерых. Ты работаешь. У тебя стабильная зарплата. У тебя нет дедлайна. Все остальные за этим столом — в активной карьерной развилке. У тебя её сейчас нет. Это роскошь, которой у них нет. Ты можешь начать строить публичный след в комфортном темпе: одна сертификация раз в полгода, одна статья раз в три месяца. Через два года у тебя будет другой профиль. И ты при этом всё это время работала, получала, жила.
Она кивает.
— Спасибо. Я никогда не думала об этом как о роскоши.
— Это роскошь.
Она встаёт. Уходит.
Я остаюсь один на кухне. Чай весь холодный. Снаружи уже почти ночь, окна напротив гаснут.
Я думаю про каждого из них.
Сауле через неделю перепишет LinkedIn. Через месяц напишет первую архитектурную статью. Через полгода выступит на BankIT. Через год её начнут читать как архитектора. Может быть, в это время появится работа. Может быть, нет.
Алексей через две недели опубликует первый английский технический разбор. Через три месяца у него будет шесть pinned posts, активный GitHub, английский LinkedIn. Через полгода recruiter из Берлина откроет его профиль и впервые задержится на нём дольше десяти секунд.
Дина через полгода получит первую новую сертификацию за пять лет. Через год напишет три обезличенные технические статьи. Через два года её LinkedIn перестанет быть стартовой страницей 2020 года и станет профилем 2027-го.
Ержан через три месяца найдёт работу на полставки у однокурсника. Через шесть месяцев у него будет первый собственный проект. Через год он подаст на вакансию middle и в первый раз дойдёт до технического собеседования.
Аружан через четыре месяца опубликует свой первый Kaggle writeup. Через шесть месяцев у неё будет один аккуратный публичный репозиторий и одна статья на dev.to. Через девять месяцев международный recruiter впервые ей ответит.
Или нет.
Я никогда не узнаю, что с ними случилось дальше. Это собирательные фигуры. Они не существуют. Но проблема существует, и тысячи реальных людей в Казахстане сейчас сидят в той же ситуации, что Сауле, Алексей, Дина, Ержан и Аружан.
Я сегодня попытался сделать одну вещь. Дать им — и вам, если вы дочитали до сюда — более точный язык для собственной ситуации. Этот язык не делает за вас работу. Не гарантирует результат. Не обещает успеха. Но он превращает диффузное ощущение «со мной что-то не так» в конкретный вопрос «через какую аудиторию меня сейчас читают, и какую я должна закрыть для следующей карьерной развилки».
Этого, как ни странно, достаточно для того, чтобы начать.
В конце концов, это всё.
Об исследовании
Эта статья опирается на пилотное исследование P4 — «Стратификация производственного ядра», часть более широкой программы по социологии цифрового класса Казахстана. P4 не социологический опрос и не серия интервью. Это анализ публичных цифровых следов: вакансий, профилей, страниц компаний, кода, выступлений, обсуждений.
Корпус. Core-300: 120 вакансий с открытых каналов найма; 60 публичных профилей технических специалистов; 50 страниц организационных компетенций; 30 GitHub/API/open-source следов; 25 технических выступлений и материалов в media; 15 карьерных и сообщественных обсуждений. Supplement-100: 100 строк диагностического слоя для проверки систематически недопредставленных областей (private senior без CTO-должности, B2G/enterprise, кибербезопасность, DevOps/cloud/SRE, региональные следы, казахоязычная техническая работа).
Корпус не репрезентативная выборка. Это целенаправленно сбалансированная карта частичной видимости. Квоты по каждому каналу заданы заранее так, чтобы сравнение между каналами было методологически осмысленным; внутри каждого канала следы отобраны так, чтобы охватить разные ролевые семейства, сегменты рынка и уровни seniority.
Каждая строка имеет источник, дату, тип следа, оценку силы доказательства (EV_STRONG/EV_MEDIUM/EV_WEAK), уровень уверенности (CONF_3/CONF_2/CONF_1) и явный потолок утверждения. 257 строк прошли как EV_STRONG/CONF_3; 43 — как явные исключения. Дисциплина «потолков утверждений» центральная: для каждого типа следа заранее определено, что из него можно утверждать, а что — нет.
Валидационные корпуса. К P4 добавлены два ограниченных последующих этапа. VP1 — валидационный корпус из 90 следов вакансий для проверки локальной фрагментации меток BA/SA и связи с продуктовой работой. VP1 показал, что метки «Business Analyst», «Systems Analyst», «Technical Business Analyst», «Requirements Analyst», «Integration Analyst» в казахстанском найме образуют отдельное локальное семейство; только подмножество с явной привязкой к продукту попадает в фильтр product-tech. Это означает, что нулевое количество прямых product-tech меток в исходном аудите вакансий — это проблема фрагментации меток, а не утверждение об отсутствии этой работы. VP2 — валидационный корпус из 80 публичных следов вакансий, стажировок и образовательных обещаний для проверки границы входа. VP2 подтвердил более осторожную формулировку: метки junior/intern/trainee неоднородны — настоящие точки входа с низким барьером остаются видимыми, но значительная часть следов запрашивает наборы свидетельств (опыт, портфолио, production-стек), а не только сертификат. VP1 и VP2 не входят в Core-300 и не объединяются с ним: у каждого свой знаменатель и свой потолок утверждения.
Что P4 может рассказывать: как разные технические роли становятся видимыми через разные каналы; что в реальности требуют junior- и entry-level вакансии (через Entry Barrier Index 0–5); какие сегменты публично читаются хорошо, а какие — структурно плохо; где проходят расколы между ориентациями на государство, на локальный рынок и на глобальный.
Что P4 не может рассказывать: реальную численность инженеров в Казахстане; рейтинги влияния отдельных CTO; скрытые сети связей; карьерные исходы выпускников; коррупционные практики в B2G; политическую лояльность; угрозы со стороны кибер-специалистов; идеологическое содержание казахоязычной технической работы.
Эти ограничения — встроенный в дизайн исследования каркас.
Сауле, Алексей, Дина, Ержан и Аружан — собирательные фигуры. Но проблема, которую они переживают за моим воображаемым кухонным столом, — реальная, и сейчас её переживают тысячи людей в казахстанском IT.
Полная академическая версия исследования:
ссылка на оригинал статьи https://habr.com/ru/articles/1035428/