Под кожей Войнича: новый слой 600-летней загадки

Я пришёл к рукописи Войнича за тайной — и решил испытать её инструментами XXI века. За кругами, странными растениями и рядами незнакомых знаков я искал след чьей‑то мысли. Каждая зацепка проходила проверку. Не каждая её выдерживала.

Рукопись Войнича существует на самом деле. Её хранит библиотека Бейнеке Йельского университета. Пергамент относят к началу XV века; общепринятого прочтения основной записи до сих пор нет. Передо мной был не выдуманный гримуар из игры, а вещь, которую несколько веков назад кто‑то держал, размечал и терпеливо заполнял чернилами.

Заниматься ею приходилось по ночам. Днём была основная работа; Войничу доставались часы, когда силы уже на исходе. В темноте оставались свет экрана, увеличенные рисунки и чужие попытки их объяснить. Я читал старые трактаты, переходил от одной версии к другой и снова возвращался к тем же лицам над зелёной водой.

От долгого разглядывания у неподвижных картинок будто появлялся звук. В изгибах труб начинал чудиться приглушённый стон, в тесных рядах знаков — шёпот, почти разборчивый. Казалось, ещё немного — и поймёшь, о чём они. Я знал, что сижу перед сканом. От этого ощущение не сразу отпускало.

Эту книгу хочется читать шёпотом. Даже когда перед тобой всего лишь скан.

По тонким трубам что‑то течёт в зелёные бассейны. В воде стоят обнажённые женщины. Над ними — ровные строки, написанные уверенной рукой. В другом месте растут травы с неправдоподобными корнями. Дальше идут круги, звёзды, сосуды. Отдельные детали почти узнаваемы, но целое всякий раз ускользает. Будто знакомый мир показали человеку, который никогда в нём не жил.

Рукопись Войнича существует на самом деле. Её хранит библиотека Бейнеке Йельского университета. Пергамент относят к началу XV века; общепринятого прочтения основной записи до сих пор нет. Передо мной был не выдуманный гримуар из игры, а вещь, которую несколько веков назад кто‑то держал, размечал и терпеливо заполнял чернилами.

Заниматься ею приходилось по ночам. Днём была основная работа; Войничу доставались часы, когда силы уже на исходе. В темноте оставались свет экрана, увеличенные рисунки и чужие попытки их объяснить. Я читал старые трактаты, переходил от одной версии к другой и снова возвращался к тем же лицам над зелёной водой.

От долгого разглядывания у неподвижных картинок будто появлялся звук. В изгибах труб начинал чудиться приглушённый стон, в тесных рядах знаков — шёпот, почти разборчивый. Казалось, ещё немного — и поймёшь, о чём они. Я знал, что сижу перед сканом. От этого ощущение не сразу отпускало.

Усталость помогала находить смыслы слишком легко. Прочитанная трактовка оставалась в голове, и следующая деталь рисунка уже выглядела её подтверждением. Так можно собрать целый тайный обряд, не прочитав ни единого слова. Книга с её историей давала воображению почти неограниченную свободу.

Всё сильнее хотелось довести дело до конца. Понять, что заставляет возвращаться к этим страницам, и наконец закрыть вопрос, который не отпускал вместе с выключенным экраном. Но в такие минуты особенно легко принять собственный голос за голос книги.

Что стоило прятать так старательно? Лекарства? Запретное учение? Устройство человеческого тела? Или обычный текст на языке, ключ к которому потерялся?

Я вошёл в эту историю с желанием найти тайну. Математика и машинное обучение позволяли испытать тысячи догадок там, где раньше исследователь оставался один на один со страницей. Казалось естественным направить эту силу на шестисотлетнюю стену и поискать место, где она поддастся. Но сначала пришлось договориться с собой: если я хочу услышать книгу, нельзя заранее диктовать ей ответ.

Первый ключ почти повернулся

Первую зацепку я искал в зодиакальных кругах. В центре — узнаваемый знак, вокруг — маленькие человеческие фигуры со звёздами. У каждой своя подпись. Здесь книга словно соглашалась на переговоры: хотя бы рисунок я мог понять без её алфавита.

На одних панелях фигуры собраны примерно по тридцать. Овен и Телец разделены на пары по пятнадцать. Это известная особенность рукописи, а не моё открытие. Но она давала проверяемый вопрос: если передо мной календарь или астрологическая таблица, что записано рядом с каждой фигурой? День, градус, имя, действие? Может быть, здесь сохранился порядок, по которому удастся прочитать хоть что‑нибудь.

Я начал считать и сопоставлять подписи. Пришлось поправить даже собственный ранний подсчёт: несколько частей одной надписи нельзя принимать за несколько отдельных имён. После сверки в зодиакальном наборе осталось 299 записей, из них 290 читаемых. На большинстве панелей полные подписи почти не повторялись. Сходство отдельных деталей ещё не позволяло объявить все имена одинаковыми.

Затем появилась другая зацепка — круг на листе 69v. Это уже не медальон Овна или Тельца. Из центра расходятся двадцать восемь лучей, длинные чередуются с короткими. Рядом стоят двадцать восемь подписей.

Двадцать восемь — число лунных стоянок: участков небесного пути Луны в одной из старых астрологических систем. Поиск вывел меня к Picatrix, средневековому своду астральной магии. В нём небесные положения связаны с изготовлением талисманов; для них перечислены назначения и имена «владык» стоянок. Я работал с латинским текстом в критическом издании историка науки Дэвида Пингри. Впервые рядом с загадочными подписями оказался не придуманный мной словарь, а настоящий исторический список.

Вот где у тайны появились очертания. Если это инструкция для талисманов, странные лучи могли быть разметкой, а подписи — именами, которые полагалось наносить на предмет. Оставалось найти начало круга и направление чтения.

На фоне ночных чтений такая версия особенно цепляла. У неё был старинный источник, узнаваемое число и обещание действия: надпись должна была что‑то совершить. Тем важнее было не дописать за рукопись то, что мне хотелось в ней найти.

Я проверял повороты и обход в обе стороны. Одно соответствие выглядело обнадёживающе: похожие подписи попадали на родственные названия стоянок. Но на независимом латинском списке тот же порядок не сработал. Обнаружилась и более наглядная трудность: одну повторённую трижды подпись пришлось бы прочитать как три разных имени.

Возможно, рядом с лучами стояли не названия, а свойства или действия? Я проверил и их, а затем отдельно — имена, предписанные для талисманов. Надёжного соответствия не получилось. Число двадцать восемь осталось настоящим. Связь с лунными стоянками — возможной. Готового ключа к надписям у меня всё ещё не было.

Этот этап всё же дал результат: я разделил то, что видно в рисунке, и то, что хотелось прочитать в подписи. Можно узнать зодиак и ещё не знать ни одного слова. Можно найти похожую старинную схему и не получить права переносить из неё названия.

Следующая надежда связывала уже две разные страницы. На листе 57v в кольце повторяется последовательность из семнадцати позиций. Арабские буквы, если не учитывать различающие точки, тоже допускают сведение к меньшему набору основных начертаний. Я проверил конкретную схему «28 букв — 17 форм». Вдруг круг с двадцатью восемью лучами и семнадцатизначное кольцо — две части одного ключа?

В одном варианте получилось совпадение, которое в выбранном случайном сравнении встречалось примерно раз на три тысячи попыток. Именно с такого числа удобно начинать рассказ о сенсации.

Проблема была в слове «выбранном».

До этого варианта я успел примерить к кругам множество ключей. Если достаточно долго перебирать сейфы, одна дверца может оказаться приоткрытой просто случайно. Поэтому я повторил проверку так, чтобы случайный контроль тоже получил право на все мои попытки. Эффектное совпадение теперь возникало примерно в одном случае из шести. Его уже нельзя было считать находкой.

Семнадцатизначные кольца остались. Чернила никуда не исчезли, повтор был настоящим. Но предполагаемый ключ не сработал на другой диаграмме. Я нашёл порядок в одном месте книги и ещё не знал, что он означает.

Это стало правилом всего расследования: удачная догадка обязана сделать следующий шаг без моей помощи. Если она объясняет только тот лист, на котором родилась, я пока ничего не открыл.

Растение, которое не хотело называться

Следующая надежда была почти детской. Если рядом с корнем стоит подпись, может быть, это название корня? Найти одно растение. Прочитать одно слово. Зацепиться за него и вытянуть остальные.

Короткие подписи повторяются. Некоторые растения похожи друг на друга. На такой странице очень легко почувствовать, что словарь уже проступает: осталось узнать знакомый лист или сосуд. Так работает и хорошая загадка, и хорошая ловушка — они дают ровно столько узнаваемого, чтобы захотелось продолжить.

Я спрятал подписи и проверил, можно ли по самим изображениям восстановить нужные соответствия. После этого сравнил результат с вариантами, где связи между картинками и подписями перемешаны. В проверенном наборе надёжного преимущества не получилось.

Это не означает, что рисунки бессмысленны. Возможно, изображённая часть растения была условной, подпись относилась к рецепту целиком или несколько разных картинок обозначали одно и то же действие. Но я больше не мог объявлять найденный корень словарным ключом только потому, что он на что‑то похож.

Круги не открыли книгу. Растения тоже. Тогда я отступил от самых выразительных рисунков и посмотрел на то, что всё время оставалось вокруг них: обычные строки.

Тайна остановилась на краю строки

Незнакомое письмо не обязательно нужно читать, чтобы заметить его привычки. Одни знаки любят начало, другие — конец. Некоторые группы встречаются рядом чаще, чем далеко друг от друга. Это можно посчитать, не называя ни одной буквы.

Представьте предложение, которое переносится на следующую строчку. Бумага закончилась, мысль продолжается. У рукописи Войнича я увидел другую особенность: одна из измеренных связей между соседними группами резко ослабевала именно там, где перо переходило на новую строку.

Я проверил 3 884 перехода через границу строки. После перехода через край оставалось около пяти процентов этой связи. В начале строки характерная зависимость появлялась снова. В выбранном для сравнения английском тексте, нарезанном на строки такой же длины, такого обрыва не было.

Важно, что речь пока шла об одной измеримой привычке письма, а не об исчезновении всех возможных связей. Но сама находка меняла направление поиска. Почему правилу так важен край строки? Что именно здесь начинается заново?

Я стал рассматривать короткие группы знаков по частям. Для начала отдельно учитывал края и то, что находится между ними. Примерно так можно разложить незнакомые ключи на головку, стержень и зубцы, ничего ещё не зная о замках. Вместо тысяч целиком разных «слов» начали появляться семейства.

На этих фрагментах не нужно знать алфавит. Достаточно проследить глазами, как у сходной формы появляется дополнительная деталь, затем повторяется уже знакомая. Именно такие переходы я стал искать по всему набору данных.

Среди 1 819 различных внутренних форм обнаружилась особенно частая лестница. На каждом шаге добавляется один знак. Шесть её ступеней, включая пустую середину, встречаются 5 107 раз — примерно в каждой пятой из 23 859 сопоставленных групп.

Здесь легко снова поторопиться. Родственные формы встречаются и в обычных языках. Более того, случайные короткие цепочки тоже неплохо соединяются друг с другом заменой одной детали. Я проверил это отдельно. Само существование большой сети похожих форм оказалось слабой уликой.

Интереснее было другое: реальная рукопись снова и снова возвращалась к сравнительно небольшому запасу деталей. Короткая схема их сочетания охватывала 94 процента исследованных вхождений с непустой серединой. Это не «94 процента разгаданной книги». Это ответ на гораздо более узкий вопрос: насколько разнообразной должна быть инструкция, чтобы собрать видимые формы?

Пока я искал значения, книга выглядела бездонным словарём. Когда стал искать повторяющиеся действия, она заметно упростилась. Но оставалась опасная возможность: вдруг весь этот порядок существует только в современной перепечатке?

А если ошиблась не программа?

Компьютер не видит средневековую рукопись так, как её вижу я. Для большинства подсчётов ему нужна запись знаков обычными символами. Исследователи уже подготовили несколько таких записей — транскрипций. Они полезны, но не непогрешимы: чернила выцвели, штрихи слились, между двумя знаками может быть и пробел, и просто неровное движение руки.

Поэтому я сопоставлял несколько транскрипций, а при разногласии возвращался к изображению. Исходные файлы сохранял. Исправления записывал отдельно, чтобы любое из них можно было отменить и проверить.

И здесь возникла зацепка сильнее очередного красивого совпадения. Правило стало указывать на места, где привычная запись рукописи нарушалась. Оно ожидало один вариант, в транскрипции стоял другой. Такие случаи я проверял по чернилам и другим чтениям.

Возьмём высокий знак в рамке. Его прежнее и принятое обозначения отличаются одной латинской буквой. Для компьютера это важно, но человеку буквенная замена сама по себе ничего не показывает. Поэтому ниже — сам спорный фрагмент и два разных образца с того же листа.

Сравнивать нужно верхнюю часть высокого знака: как изгибается штрих, где он замыкается, как соединяется с соседними линиями. В этом месте несколько других транскрипций и проверка скана поддержали замену. Закономерность помогла найти ошибку, а основание для исправления можно проверить независимо от неё.

Есть и обратный случай. На другом листе пришлось заменить как раз тот вариант, который в первом примере был правильным. Рядом в той же строке сохранились удобные образцы для сравнения.

Это не реставрация утраченных чернил. Программа не сделала размытое место резким и не дорисовала нужный штрих. Она помогла задать точный вопрос к конкретному участку рукописи. Ответ складывался из изображения, нескольких чтений и уже проверенной закономерности.

В реестре собралось 13 исправлений исходной транскрипции и 27 исправлений таблицы, в которой я совмещал разные записи. Ещё семь визуальных решений учтены отдельно. А семь мест остались спорными: имеющееся изображение не позволяет уверенно выбрать вариант.

Для результата важны обе половины. Метод, который находит ошибки, полезен. Метод, который ещё и вовремя останавливается, вызывает больше доверия.

Пробел тоже оказался подозреваемым

Ошибиться можно не только в знаке. Можно неверно решить, где одна группа заканчивается и начинается другая. Достаточно разрезать запись не в том месте — и перед программой окажутся два объекта вместо одного. Или пустая ячейка там, где на пергаменте вообще нет пустоты.

Я проверял и такие границы. В контрольном слое нашлись одиннадцать ячеек, считавшихся пустыми. В десяти случаях на изображении сохранялся знак или целая группа, которую поддерживали и другие транскрипции. В оставшемся случае было ясно, что пустоты нет, но точную границу уверенно восстановить не удалось.

В рабочих обсуждениях эту проблему удобно было называть «двойными пробелами». Однако проверка уточнила картину: буквальных событий с такой меткой в итоговом наборе не оказалось. Были ошибки современного разделения записи. Приписывать их средневековому писцу было бы неверно.

Теперь привычный вопрос «какое здесь слово?» выглядел преждевременным. Сначала нужно было договориться, какой именно участок чернил я сравниваю, как его записали разные исследователи и насколько надёжно он прочитан.

Как появляется новый слой книги

Вот здесь и находится главный результат моей работы.

Я построил для 23 859 сопоставленных участков отдельную карту. У каждого места появился адрес. К нему привязаны варианты чтения, внутренняя форма, окончание, положение в строке и история проверок. Если современные транскрипции расходятся, это видно. Если решение сомнительно, сомнение не исчезает в общей цифре.

Такой участок я называю клеткой. Это техническая единица сравнения. Я не утверждаю, что средневековый автор считал её словом, слогом или отдельным действием. Название нужно, чтобы разные проверки говорили об одном и том же месте.

У этой карты есть существенное преимущество. Два исследователя могут по‑разному обозначать закорючку, но теперь можно выяснить, сохраняется ли за их разными обозначениями одна и та же структура. Проблема перестаёт целиком зависеть от того, чью перепечатку открыть первой.

Проверял я это как экзамен с запечатанными билетами. Модель училась на одних физических листах. Затем получала другие, которых при обучении не видела. Ответ фиксировался до сверки с эталоном. Если заранее установленная проверка проваливалась, ветка не получала права добавлять свои ответы в подтверждённый набор.

Почему целые листы? Потому что соседние строки слишком похожи. Если одна попадёт в обучение, а другая — в экзамен, программа может узнать почерк или местную привычку письма и выдать это за общее правило. Мне нужно было проверить перенос на другую страницу.

В одной серии зафиксировано 52 310 правильных ответов без зарегистрированной ошибки. Здесь нельзя потерять единицу счёта: это повторные проверки при разных разбиениях, а не пятьдесят две тысячи разных мест рукописи. В отдельно раскрытом остатке совпали 1 910 ответов из 1 926. Шестнадцать разногласий я исключил из принятого результата.

Самый строгий статус я назвал strict — «подтверждено». До него уже существовала предварительная карта всего выбранного набора. Дальнейшая работа состояла в том, чтобы проверять её участки и отделять устойчивые решения от ещё спорных. Полное описание всех клеток и полное подтверждение всех назначений — разные достижения.

Но сам объект исследования уже изменился. Передо мной были не только страницы, на которые можно проецировать очередной перевод. Появился слой данных, позволяющий спросить: какая часть видимого разнообразия объясняется повторяющимся правилом — и что остаётся после этого объяснения?

Новый слой нужен, чтобы следующему исследователю не пришлось снова начинать с догадки о том, на какую букву похожа закорючка.

У этой двери уже стояли другие

Идея, что войническое письмо можно получать повторением и небольшими изменениями, появилась задолго до моего проекта. В 2014 году Торстен Тимм подробно описал близость записанных форм. Позже Торстен Тимм и Андреас Шиннер (Torsten Timm & Andreas Schinner), “A Possible Generating Algorithm of the Voynich Manuscript”, предложили способ создания похожего текста: брать уже написанное и немного менять. Работа вышла онлайн в 2019 году, а в журнальном выпуске — в 2020-м. Этот принцип не был моим открытием.

Рядом существовала другая линия. Марсело Монтемурро и Дамиан Занетте (Montemurro & Zanette, 2013), “Keywords and Co‑Occurrence Patterns in the Voynich Manuscript”, обнаружили, что некоторые группы знаков распределяются по рукописи неравномерно и образуют связи, похожие на тематические. Это серьёзный аргумент в пользу осмысленного устройства записи: в обычном тексте слова о растениях тоже появляются рядом с другими словами о растениях. Мои опыты не отменяют их измерений. Вопрос в другом: требует ли наблюдаемое сходство именно смысла или его может породить и иной механизм?

Мне предстояло выяснить, чего достаточно для такого сходства. Нужна ли каждый раз мысль, которую автор выражает словами? Или часть эффекта появляется, когда он возвращается к недавним формам и меняет привычки от раздела к разделу?

Чужие идеи стали проверяемыми кандидатами. Я собрал варианты нескольких подходов: выбор по таблице, жёсткий порядок деталей, копирование с изменениями, смешанную схему, преобразование обычного текста. Для всех задал один набор из шести проверок.

Пять простых вариантов не справились. Модель копирования, например, воспроизводила повторы, но в целом стала слишком навязчивой: не прошла пять проверок из шести. Если заставить автора только повторять соседей, получится не тот рисунок зависимостей, который есть в рукописи.

Это не опровержение всей работы Тимма и Шиннера. Я испытывал свои конкретные реализации. Результат был полезен более узко: одного повторения недостаточно. Его нужно сочетать с другими правилами, которые уже проступили в измерениях.

Именно здесь проходила граница моего вклада. Я не открывал заново саму возможность генерации. Я проверял, какие её части выдерживают новые ограничения, какие ломаются и какое описание позволяет собрать их вместе.

Две с половиной секунды

В следующем варианте программа выбирала допустимую форму либо возвращалась к одной из недавних. Иногда меняла в ней одну деталь. Отдельно учитывала окончание и начало новой строки. Для разных частей рукописи использовала разные настройки — там действительно различаются привычки письма.

На вход этой программе не требовался рассказ о травах, звёздах или тайной медицине.

Она создала 23 859 групп за 2,6 секунды.

Само по себе это число ничего не говорит о Средневековье: современный компьютер работает быстрее пера. Существенно другое. Чтобы получить большую последовательность с рядом нужных свойств, не пришлось сначала сочинять осмысленный текст, а потом придумывать для него шифр. Следующую форму можно было выбирать по короткому набору правил.

Сходство получилось достаточно близким, чтобы к нему нельзя было отнестись как к случайному набору закорючек. Но до точного двойника было далеко. Генератор создал 4 475 различных форм там, где в сопоставляемой записи было 2 432. Он слишком щедро изобретал новое и не вполне воспроизводил различия между частями книги.

Этот провал ограничивает вывод. Я получил рабочее объяснение целой группы свойств, а не программу, заново написавшую подлинник знак в знак. Уже воспроизведённые свойства больше нельзя считать исключительной привилегией осмысленного языка. Невоспроизведённые остаются задачей для модели.

Возник и следующий вопрос: если отбросить скорость компьютера, насколько сложен сам способ выбора? Мог ли им пользоваться человек за столом, имея бумагу, перо и немного терпения?

Три круга на верёвочках

Представьте три бумажных круга с указателями. На первом расположены допустимые начала группы. На втором — детали её середины. На третьем — окончания. Поворот указателя выбирает следующий элемент. Шнур помогает отметить текущий выбор или связать его с дальнейшим действием.

Написать новую группу можно так: выбрать начало, добавить разрешённые детали середины, закончить одним из допустимых знаков. Иногда вместо нового выбора достаточно посмотреть на несколько последних групп и скопировать одну, слегка изменив. Когда строка закончилась, часть правил возвращается к начальным условиям.

Это наглядная реконструкция возможного процесса. Круги могли бы быть таблицами, полосками бумаги или просто выученным навыком. Найденного средневекового устройства у меня нет. Три круга показывают, что описываемая процедура не обязана требовать компьютера.

Сама мысль о ручном приспособлении тоже имеет предысторию. Гордон Рагг ещё в 2004 году рассматривал получение похожих форм с помощью таблицы и решётки. Однако сходство отдельных групп не снимает остальных вопросов: нужно объяснить их порядок, повторы, различия разделов и поведение на краю строки.

Для меня важна возможность показать механизм руками. За словом «генерация» больше не прячется магический компьютер. Есть ограниченный запас деталей и последовательность доступных действий. Они производят письмо, которое выглядит сложнее своей инструкции.

Тогда рисунки, с которых всё началось, потребовали второго взгляда.

Сколько стоит тайна

Сосуд рядом с корнем сразу делает страницу похожей на фармацевтическую. Круг со знаками обещает устройство неба. Обнажённые фигуры и непонятные трубы подталкивают к мысли о телесном, сокровенном, запретном. Книга сообщает жанр раньше, чем сообщает хотя бы одно предложение.

Рисунки могли соединять знакомые автору образцы, условные схемы и фантазию. Можно было копировать изображение растения, не видя самого растения. Можно было исказить пропорции, совместить детали или сознательно сделать их страннее. Но конкретная цепочка заимствований должна доказываться сравнением с конкретными источниками. Одного ощущения «так уже рисовали» недостаточно.

Если письмо действительно можно получать по сравнительно простой инструкции, становится понятен соблазн изготовить вещь, которая выглядит вместилищем труднодоступного знания. На сочинение последовательности не нужен целый тайный трактат. Зато рисунки и непроницаемость записи способны придать предмету авторитет.

Отсюда возникает коммерческая версия: продавать можно не содержание, а обещание содержания. Для покупателя дорогой оказывается сама возможность, что перед ним нечто исключительное.

Мне кажется, эта версия заслуживает серьёзной проверки. Но здесь заканчивается прямой расчёт и начинается историческое объяснение. По одним частотам знаков нельзя установить жадность автора. Те же действия могли служить ритуалу, упражнению, игре или практике, которую её участники считали содержательной. И если рисунки несут самостоятельное знание, модель письма его не отменяет.

К этому моменту техническая часть расследования стала яснее, а человеческая — нет. Я мог показать, как производятся некоторые свойства записи. Я по‑прежнему не мог назвать намерение человека, который держал перо.

Осталась ли внутри фраза?

Есть возражение, которое нельзя обойти ради красивого финала. Что, если выбор между допустимыми формами сам передаёт сообщение? Внешняя оболочка может быть устроена по простому правилу, а смысл — спрятан в том, какой из разрешённых вариантов выбран сейчас.

Это не отвлечённая возможность. В 2025 году Майкл Грешко опубликовал шифр Naibbe: он превращает латинский или итальянский текст в последовательность, воспроизводящую многие свойства войнического письма, и позволяет выполнить обратное преобразование. Автор не расшифровал рукопись. Он показал, что похожая статистика совместима с сохранённым сообщением.

Поэтому я не могу честно закончить словами «смысла там нет». Не могу и выдать за измерение таблицу, где на смысл осталось три процента, на мистификацию — девяносто семь. Для таких вероятностей нужна отдельная обоснованная модель. В моих замерах её нет.

Вывод получается конкретнее. Для значительной части внешних свойств записи у меня есть воспроизводимый способ их получить без исходного сообщения. Есть карта сопоставленных участков, исправления данных, проверенная повторяемость форм и ограничения, которые должен учитывать следующий кандидат на объяснение книги. Это уже предмет, с которым можно работать, а не только спорить о нём.

Я представляю результат как найденный макет самолёта. Крылья на месте. Кабина на месте. Можно показать, как всё собрано. Но сходство с самолётом ещё не означает полёт. Чтобы доказать полёт, нужно предъявить работающий двигатель и испытание, а не ещё раз указать на крылья.

Так и здесь: повторения, порядок знаков и некоторые дальние сходства сами по себе больше не обязаны означать скрытую фразу. Гипотезе смысла предстоит объяснить дополнительный результат: показать устойчивый перевод, внешний ключ или предсказание на страницах, под которые её заранее не подгоняли.

Это не окончательная победа одного лагеря. Это более требовательная постановка следующего опыта. Если предложенный механизм достаточен лишь частично, его нужно улучшать или опровергать. Если внутри есть сообщение, нужен способ его извлечь и независимо проверить полученный результат.

Я пришёл в эту книгу за тайным знанием. Самая полезная находка оказалась способом проверять, где обещание знания превращается в доказательство.

Мне всё ещё хочется, чтобы за зелёными бассейнами была утраченная медицина, а за кругами — чья‑то картина мира. Но желание не выбирает правильное чтение. Это делают сохранившийся штрих, проверяемое правило и опыт, который можно повторить.

После всех проверок лица над зелёной водой не стали менее странными. И я понимаю, почему ночью, после долгого чтения, так легко вообразить их шёпот. Ощущение тайны осталось. Я только перестал принимать его за ответ.

Шестисотлетняя книга не заговорила. Зато теперь можно подробнее исследовать, как устроено её молчание.

Послесловие. Кто вёл расследование

Из этой истории легко сделать заголовок «ИИ разгадал Войнича». Он был бы удобным и неверным.

Я использовал языковые модели и машинное обучение. Они помогали писать и проверять код, сопоставлять отчёты, искать необычные случаи и разбирать изображения. С их помощью большой объём однообразной работы становился посильным для одного исследовательского процесса.

Но направление задавал я: какие предположения испытывать, что считать одним наблюдением, какие листы прятать от модели, когда остановить неудачную ветку. И главное — какое право даёт полученная цифра на следующий вывод.

Алгоритм может найти несколько способов подтвердить ошибочную исходную мысль. Языковая модель может написать убедительное объяснение того, чего опыт не установил. Поэтому их ответы приходилось возвращать к источнику: записи проверки, независимому чтению, изображению чернил.

В умелых руках это мощные инструменты. Они расширяют объём работы, который человек способен выполнить. Ответственность за вопрос, доказательство и опубликованное утверждение всё ещё лежит на человеке.

Материалы и продолжение

Для проверки примеров я подготовил данные и проверочные скрипты: два исправления транскрипции, семь открытых неоднозначностей и 19 клеток из двух строк. В документации описаны происхождение данных, запуск проверок и границы выводов. Полностью воспроизвести остальные числа статьи по этой выборке нельзя.

Большая часть технической работы пока остаётся в не публичном архиве и требует оформления. Эта статья — для общего понимания вопроса и пройденного пути. Подробный разбор экспериментов и их обоснований я планирую вынести во вторую часть и постепенно дополнить открытые материалы.